Боже мой, опять арестованные!

Молина и Оливарес шагали с высоко поднятой головой, без вызова, но и без тени унижения. Словно вышли прогуляться. И жадно вглядывались в глаза прохожих, ища проблеск солидарности и понимания. Время от времени это им удавалось, но чаще они встречали холод или недружелюбное любопытство.

Потом ехали в трамвае на открытой задней площадке. Тут они закурили и, пока полицейские, не спускавшие с них глаз, были заняты своим разговором, перебросились несколькими фразами. Вот теперь я чувствую себя совершенно спокойно, сказал Оливарес. Лучше так, лицом к лицу встретить судьбу, чем неопределенность, в которой мы жили последние дни. Обидно, что тебя арестовали по моей вине. Пришли-то за мной. Да, они мне так и сказали. Но это неважно, Молина. Рано или поздно они явились бы и за мной. Так мы хоть вместе будем. Он посмотрел на полицейских и добавил: Хотелось бы, конечно, знать, в чем тебя обвиняют, вернее, в чем нас обвиняют. Они ничего не говорили. Наверное, и сами не знают. А мне они заявили, что пристрелят нас в три счета. Ба, не обращай внимания!

И хотя Молина по-прежнему не желал верить в худшее, Оливарес заметил, что он обеспокоен, а в его словах уже нет прежней убежденности, что все обойдется.

Они ехали по залитым солнцем бульварам. На одной остановке в трамвай вошли два священника. Увидев их, несколько пассажиров тут же вскочили, с подчеркнутой любезностью предлагая им место. Священники сдержанно улыбнулись и милостиво согласились сесть. Теперь, Молина, кончилось наше одиночество. В последнее время самое страшное для меня было видеть, как с каждым днем вокруг нас растет пустота. Наш мир рухнул, товарищей разбросало в разные стороны, понимаешь? Что мы можем в этой новой ситуации? Ничего. Мы здесь нежеланные чужаки. У нас ничего своего не осталось! Все так, однако. когда нам снова доведется увидеть все это? И Молина показал на улицу, по которой гулял народ, на ослепительное небо, на зазеленевшие деревья. Ты что, Молина, потерял свой оптимизм? Вместо ответа Молина неуверенно улыбнулся и пожал плечами.

Трамвай снова остановился, вошли девушки, а за ними две монахини, собиравшие подаяния.