Он был совершенно счастлив.

Подходя к дому, входя в ворота, во двор, проходя в подъезд, поднимаясь по лестнице. Даже нажимая звонок и тогда, в эту минуту он был еще полон своим счастьем: шутка ли три хора сразу, в один день, и все они в дневнике, жирные, крупные, как жуки-носороги. А площадкой выше стояли женщины, жилички дома, притихшие, когда он вошел в подъезд и, прыгая через ступеньки, стал подниматься. И одна из них сказала вполголоса: Жалко-то как, десять лет всего мальчишке. Но он ничего не понял, хотя ясно услышал эти слова.

За что судьба уже в десять лет сделала с ним так без отца? У всех его сверстников были отцы, отцы товарищи своим детям, то и дело он слышал от них: Мы с отцом. Отец сказал. Отец мне привел А даже горло иногда перехватывало, когда он слышал такие рассказы. Их семья и при отце жила скромно, было время карточек, распределителей, пайков, иные что-то получали сверх своих норм, ухитрялись где-то как-то доставать, но отец Климова не умел так делать и не считал это возможным. Что официально положено тем и надо довольствоваться. А по-другому ловчить, прибегать к блату, это коммунисту не к лицу. Без отца стало совсем худо. Основной их едой с матерью была картошка. И не приелась, не надоела, осталась на всю жизнь его самой любимой едой. Все голы ботинки в которых он ходил всегда. Латались до последнего, когда уже сапожники отказывались брать их в починку. Мать сама кроила и шила ему из старья, из оставшейся отцовой одежды брюки, пиджачки. В старших классах его сотоварищи уже носили костюмы, галстуки, на праздники одевались еще лучше, в городе действовал коммерческий универмаг, по увеличенным ценам там продавались хорошие товары: костюмы и пальто, о грезы коверкота и бостона, скороходовские ботинки на коже. А у него и в будни, и в праздники было единственное одеяние вытертая вельветовая куртка, сшитая еще к восьмому классу и уже короткая ему, тесная в плечах. От военных лет у него остались невытравимые привычки: его руки не могут выбросить ни крохи съестного, ему жаль кинуть в мусор поношенную вещь, все думается она еще может послужить, пригодиться, ее еще можно переделать, перекроить. Сколько на этой почве возникало у них конфликтов с Валентиной Игнатьевной! Она не застала тех времен, тех голодовок и нехваток, в войну была пятилетней, ничего не запомнила, да и прожила ее семья военное лихолетье не бедственно, отец ее умел устраиваться и добывать. И ей ничего не жаль: смахнуть в мусорное ведро ломти зачерствевшего хлеба (Сделай хоть квас!), связать узлом и отправить на помойку старые его плащи, брюки, рубашки, свою и его обувь, которая еще крепка, надо только чуть-чуть починить. Но никогда она ничего не отдавала в починку, не перелицовывала старое, даже Лере, когда она была маленькой и можно было бы делать ей костюмчики, пальтишки из его одежды, рубашек. А он в ее глазах скупец, Плюшкин. Не позорься! не раз кричала она ему с самой настоящей ненавистью. Так уже никто не живет, это смешно.

лучшее каско . итальянские рестораны москвы, каф. . Стороны автомобильные коврики резиновые, автомобильный коврик с подогревом.