Оно-то и портит нам всю жизнь.

Федерико дружески похлопал его по плечу. А может, украшает ее, Кубас? Какой бы стала жизнь, не будь у нас воображения? Гораздо более ясной. Федерико улыбнулся. Нельзя быть таким грубым натуралистом, Кубас.

Тот помрачнел и взглянул ему в глаза. Затем внезапно улыбнулся скупо, едва обнажив крепкие белые зубы, отчего лицо его сразу потеряло суровость, и он тихо сказал: Ладно, перейдем к делу. Хорошо.

Федерико достал сигарету, разломил ее пополам, одну половинку протянул Трухильо, а другую оставил себе. Пока они прикуривали, Кубас пальцем чертил круги на грязной мраморной столешнице. В воздухе висел смрад, вокруг монотонный шум голосов. То и дело их задевали протискивавшиеся мимо люди,

толкали сзади, облокачивались на спинки стульев, несколько раз слегка двинули локтем. Кто-то вдруг захохотал в ответ на смачную шутку, кто-то громко окликнул знакомого. Толстая женщина, покачивая бедрами, подошла к сидевшим за соседним столом мужчинам, игриво выхватила у одного сигарету и два раза медленно затянулась, а тот, пользуясь случаем, хлопнул ее пониже спины.

Кубас молчал, пока товарищи раскуривали цигарки, а потом спросил Федерико: Когда возвращаемся на фронт?

Федерико медленно выдохнул дым и покачал головой. На фронт? Это невозможно. Коммунисты наверняка перерезали дорогу на Гвадалахару. С другой стороны. Но что-то надо делать, верно? Пока ничего, Кубас, ровным счетом ничего. Как это ничего?

Федерико ответил, словно припечатал: Как слышишь. Я, во всяком случае, ничего предпринимать не собираюсь. Мы попали в мышеловку. Но даже если бы этого не случилось, я бы, наверное, все равно остался в Мадриде. И увидев, что Кубас насупил брови, продолжал: Разумеется, в этих обстоятельствах вы вольны поступать, как сочтете нужным. Я поступлю, как ты, не задумываясь, заявил Трухильо. Вместе воевали всю войну, будем вместе до самого конца.

Апельсиновый сок выпит, заказ пиццы сделан, скоро сядем ужинать. . виски macallan