Все эти мысли.

Некоторые даже в том же словесном выражении, как было произнесено на веранде эр-телевского дома, я нашел потом, спустя несколько лет, читая Золотую розу. Паустовский произносил перед нами конспект своей уже обдуманной, но еще не написанной книги, в которой он собирался оставить свой опыт, свое толкование писательского волшебства, советы молодым литераторам, всем, кто вздумает ступить на писательский путь, не зная, сколь он нелегок, сколь мало заключает в себе комфорта и благ, и каких внутренних трат, какой энергии, какой выносливости он требует.

Пачка папирос лежала у Паустовского в левом нагрудном кармане рубашки. Опустив туда два пальца, он нашаривал папиросу, вытаскивал, разминал почти одну за другой. Интересно он прикуривал прямо от шипящей серной головки, не ожидая, пока загорится дерево спички. Попав года через два на Белое море, я увидел этот способ зажигать папиросы, крученные из газеты цигарки у матросов и рыбаков, у всех, кто работает на сильном ветру и знает, что прятать спичку в ладонях, загораживаться спиной безнадежное на таком ветру дело.

Зимою Паустовский напечатал в Новом мире два рассказа под общим названием Воронежское лето. В них была Эртелевка, ее старый парк с необхватной липой в глубине главной аллеи, деревушка Лаптевка, .стоявшая по соседству, за оврагом, деревенские мальчишки, приходившие на усадьбу выпросить рыболовные крючки и поглазеть на настоящего писателя, двенадцатилетний пастушонок Федя, каждый день пригонявший к опушке парка лаптевских коров. Этот Федя и после два или три лета пас стадо вблизи парка. Со всеми приезжавшими в Эртелевку он был знаком, и его знали все. С какою-то своей тайной мыслью он все допытывался, когда кто заступил в писатели и сколько надо знать, чтобы самому писать книги. Еще Феде правилась городская стрижка под бокс, и однажды он попросил ножницы, через час пришел к эртелевскому дому, снял шапку и, страшно довольный, выставил на всеобщее обозрение затылок, выстриженный ступеньками.

Летом сорок седьмого года Паустовский приехал в Эртелевку снова. Он не очень любил бывать в одних и тех местах, предпочитал видеть новые, по Эртелевка и ее окрестности заставили его сделать исключение из своих правил.