Климов отворил в доме все окна.

Чтобы прогнуло свежим лесным воздухом, ушла затхлость, сдвинул вместе лавки, раскатал на них свою постель. Кошка не осталась снаружи, прокралась вслед за ним в дом, мяукнула, обозначая свое присутствие, и, невидимая во мраке, устроилась где-то в углу. Чуть не год она не ночевала в доме, но раз теперь в нем появился человек, как она понимала хозяин, и вроде бы все возвращалось на свою прежнюю колею, кошка тоже хотела вернуться на свое место, что было у нее в этом доме при старом леснике.

В открытых окнах серебрились звезды.

Климов ворочался, не спал. Жесткая скамья резала бока, голова сползала с низкой подушки. Снотворные таблетки он забыл дома. Текли мысли, воспоминания, сами собой, спутанно, без всякого порядка. Климов уходил в них, забывался, а затем, словно очнувшись, осознавал, где находится, и ему становилось странно, казалось это просто сон, что он здесь, в пустом доме, а вокруг только лес и ни единой человеческой души. Как и почему он здесь оказался? Говорят, все в жизни закономерно. Но какие закономерности привели его сюда, сделали так, что он накануне своего шестидесятилетия, в итоге всего прожитого, совершённого, утратил всё, что у него было, и сейчас в полном одиночестве в этом черном лесу, один на один перед неведомым будущим, которое уже ничего у него не поправит и ничего ему не даст, сколько ни утешай себя, ни подбадривай надеждами, не прибавит ни сил, ни здоровья, ни покоя, ни радости. И даже неизвестно, будет ли оно вообще. Когда-то, в прошлые времена, в народе говорилось: всё за грехи наши, за грехи. Но какие были грехи? И такая ли полагается ему расплата?

Он начинал думать об этом и не додумывал, наплывали совсем другие видения, картины.

Он опять оказывался в том апрельском дне с уже сухими тротуарами, мелом начерченными на них классами, зеленым дымом уже наметившейся листвы в чащах древесных ветвей, когда убили отца. Он шел из школы домой, ничего не ведая, счастливый что получил по рисованию, за арифметическую задачу на доске и ответ по географии, размахивая портфелем, припрыгивая, носками ботинок гоня впереди себя попавшуюся на дороге спичечную коробку. Три хора так еще не бывало, он представлял, как доложит о них матери, какое будет у нее лицо. Теперь можно попросить денег на подкосок, он уже приторговал у одного мальчишки уточку, она давно не дает ему покоя, девяносто копеек у него собраны, выручка за сданное утильсырье, не хватает шестидесяти до полной цены.

А дома уже лежала сырая от клея телеграмма с черными буквами, которые он помнит до сих пор, совсем особыми телеграфными буквами, которых нет ни в одной книге и вообще больше нигде нет, которые как будто и выдуманы специально для того, чтобы сообщать такие вести.

За фаркопы Brink прицепить можно даже вагон. Они прочные