Они помолчали.

Трухильо порылся в карманах и вытащил окурок.

Прикуривая окурок, он бормотал: Цигарку и ту на три приема растягиваешь. А я вообще бросил, взял и бросил. И для здоровья, говорят, лучше, а оно еще понадобится, скривился портье в улыбке.

Трухильо, выпустив дым через нос, сказал: Ладно, вернемся к делу. Значит, капитан Оливарес ничего не велел мне передать?

Портье покачал головой: Ничего. Можно от вас позвонить? Конечно. Вон аппарат.

Трухильо подошел к телефону, стоявшему на другом конце стойки, набрал номер. Ждать почти не пришлось. Это Трухильо, да, лейтенант Трухильо. А ты товарищ Молина? Да. Я звоню из гостиницы, где остановился Оливарес. Здесь? Нет его здесь. Потому я и звоню. И у вас нет? Плохо это. Видимо, схватили коммунисты. Расстреливают, говоришь? Да нет, я тоже в это не верю. Скорее всего, арестовали и держат, это вполне возможно. Многих они задержали. И комиссара Кубаса нет. Не знаю. Пойду пройдусь по городу, может, удастся что-нибудь выяснить.

Он повесил трубку и подошел к портье. Его нигде не видели, сказал Трухильо, и не знают, куда он пропал. В любом случае, если он появится или позвонит, скажи ему, что вечером я приду.

На улице было холодно, и прохожие шли, закутавшись по самые уши, особенно женщины, они двигались машинально, нагруженные сумками и корзинами. Трухильо быстро пересек улицу Сан-Херонимо и по улице Николас Мариа Риверо вышел на Алькала, держа путь к площади Сибелес. По широким грязно-серым тротуарам потоком двигались те же люди, что и обычно, с таким видом, будто ничего особенного в городе не происходит. Со скрежетом проезжали старые и грязные желтые трамваи и машины с маскировочной окраской. Уныло зияли пустые и пыльные витрины магазинов, а на фасадах высоких зданий красовались яркие плакаты с изображениями политических лидеров и цитатами из их выступлений или огромные стилизованные фигуры бойцов с соответствующими призывами.

повседневные платья