Везло ему и в этом наступлении.

И как-то само собою у всех в части утвердилось мнение, что замполит не подвластен общим законам и как бы застрахован до самого конца войны: с кем другим, а уж с ним ничего случиться не может .

Костя вспомнил про Атанова и сказал Чуркину. Ну и денек сегодняшний! проговорил Чуркин, сипло дыша. С нашего батальона уже человек двадцать насчитал. Кого везут, кого несут, кто сам ковыляет. Евстюкову руку по локоть оторвало, вот так, показал он на себе. А еще одного парня, из последнего пополнения, на повозке везли. Живот весь в кровище, кишки осколком порваты. А сам в сознании. Сверни, говорит, покурить.. Он с моих почти что мест. И завод его я знаю, и кой-кого из заводских. И директора видал не раз. Может, вы голодные? спохватился Чуркин. Могу мясного супу, каши гречишной. Накласть?

Костя отказался какая сейчас еда! Шакенов стоял с полузакрытыми глазами и тихо, про себя, мычал. Тогда по банке возьмите, суетливо бросился Чуркин к соседней повозке с ящиками. Когда-то там вас покормят, а свой запасец он никогда не лишний. Да ну ее, эту тушенку! запротестовал Костя. Куда я ее дену? Сидор там остался, в карман не влезет. Дай лучше воды напиться.

Чуркин только что помыл и наполнил прозрачной свежей водой большой котел. Он встал на приступок, окунул в котелок черпак на длинной ручке и поднес Косте. Костя взялся за него обеими руками, приложился и стал жадно глотать. Чуркин держал черпак на весу, за палку. Шакен, напейся, предложил Костя. Шакенов, не раскрывая глаз и продолжая мычать, отрицательно покачал головой.

Вода была чиста, прохладна, маняща, с ней не хотелось расставаться. Полей, я умоюсь, попросил Костя,

Чуркин стал поливать, а Костя набирал воду в пригоршни, брызгал в лицо, в глаза, тер ладонями шею, голову, короткие, ставшие жесткими, в крупинках песка волосы. Прохладные щекотные струйки бежали за воротник, по голой груди под гимнастеркой Чувствовать это было приятно, во всех его ощущениях было столько полузабытого и теперь с отрадою вспоминаемого. Обыденное действо, тысячи раз механически повторенное им в своей жизни, было сейчас для него не просто умыванием, а чем-то гораздо большим это было вроде возвращения откуда-то издалека к нормальному порядку вещей, поступков, к самому себе, обычному, прежнему.