Нет, я в машине лягу.

В доме душно, а в машине я дверцы распахну. Я привычный. Зря. Диван как раз под окном. Окно откроем. Не нужен мне диван. Что-нибудь в голова дай и баста. А есть ты хочешь? Идем, я тебе ужин сготовлю. Да вообще-то рубануть неплохо.

Иван зевнул, потянулся с хрустом в суставах. Ничего себе домик отгрохали! заметил он, уходя следом за Мальвиной на веранду, а с веранды на кухню. Холодильничек, газовая плита. На баллонах, что ль? И полы-то как блестят!.. Шикарно живете, мадам. Конечно, в таком доме и в деревне жить можно. А ковров-чо! удивился он, заглядывая в дверь гостиной. У больших начальников таких нет. Твой папа, наверно, кладовщик? Просто шофер. Ха-ха! Сказки Шахерезады!.. Небось председателя сельпо возит? Обыкновенный колхозный шофер. Иван недоверчиво промолчал. А это, я так понимаю, ваши личные апартаменты? шагнул он к двери в небольшую комнату направо от кухни. Есенин. разглядел он на стене портрет. А это кто же, старичок седой? Иван Сергеевич Тургенев. А я думал Хемингуэй. Так, понятно. Значит кумиры. Теперь мне твои вкусы известны. Мы все в эти годы любили. Слушай, вмешался он в хлопоты Мальвины над вынутой из холодильника снедью, не трудись, не надо этого ничего. Устал я, есть не хочется. Честное слово! Он опустился на деревянный кухонный диванчик, привалился к спинке. Дай-ка лучше опять квасу. Кваску твоего выпью и все. Квас у тебя замечательный.

Мальвина вышла на веранду к лазу в погреб и, прикрыв за собой дверь, на секунду приостановилась, сжала в руках кружку, зажмурилась. Голова ее плыла, и всю ее пронизывало такое чувство, точно все это не с нею и не в ее доме происходит, а непонятно с кем и неизвестно где.

Она вынесла из погреба квас, вернулась в кухню. Иван спал на диване, в той же позе, в какой она его оставила: видно, уснул сразу же, как только она вышла за дверь. Голова его чуть откинулась назад, склонилась набок. Во сне все черты его лица смягчились, ушло острое, угловатое, выступило что-то детское, слабое, рождающее к нему нежность.

Мальвина тихо присела возле, с кружкой в руках, забыв поставить ее на стол, не решаясь разбудить Ивана голосом или прикосновением. Тикали кухонные ходики, в тишине дома и ночи их звук был отчетлив и нетороплив, она смотрела на Ивана, на слегка приоткрытые губы, смуглые веки с мелкой штриховкой ресниц, на разметавшиеся пряди темных волос и как будто бы перед нею был давно любимый ею человек, ее муж, который просто долго отсутствовал и вот наконец вернулся туда, где его все время ждали.