Никто из бойцов не спал.

Как и Климов, прильнув грудью к стенке окопа, щекой касаясь ложа винтовок, смотрели поверх брустверов в степь. Но в беззвучии передовой Климову скоро стало казаться, что он один, совсем один здесь, в степи, на переднем крае обороны, никого нет ни справа, ни слева, ни сзади, только он и немцы, там, впереди, во мраке, где иногда что-то коротко лязгнет и тут же затаится да послышится неясная немецкая речь. Фронт, что должен сдержать немцев, это он сам со своей винтовкой, гранатами, сердцем, что возбужденно и слышно колотится о твердую стенку окопа. Это чувство было совершенно явственное, отчетливое что это он, он один закрывает сейчас собою всю страну, что за его спиной, дорогу на Волгу, на Урал, в Сибирь, и немцы, вся их сила в стальных шлемах, ПОЙДУТ С рассветом

именно на него Это он должен их не пустить, стать им непреодолимой преградой. Ему было в эту ночь неполных девятнадцать лет, он был тощий, голенастый мальчишка в гимнастерке с просторным воротом, короткой для его длинных и худых рук, у него было всего шесть гранат, полторы сотни патронов и старая винтовка, сделанная еще в начале века, годная для тех войн, первой мировой, гражданской, и безнадежно архаичная, как лук со стрелами, перед немецкими автоматами и скорострельными пулеметами со сменными стволами, могущими хоть час, хоть два вести убийственный безостановочный огонь, он впервые находился в боевой обстановке и всего только раз стрелял по мишеням на стрельбище в запасном полку, где спешно, за две недели учили для фронта призванных, по дух ею и готовность исполнить свою задачу, свой долг были крепки и беззаветны, что он бы, вероятно, не дрогнул,, если бы действительно вдруг поднялась и двинулась на него вся немецкая армия.

Почти сорок лет, а так отчетливо, живо сохранилось в нем все, что было в ту ночь, в те предрассветные последние часы, когда передовая ждала боя, немцев, И сама та ночь со всеми ее подробностями: безмятежным мерцанием звезд с небесного свода, тех же самых, что светят в окна и сейчас, теплом земли, в котором было ласково-материнское, русское, нестерпимо родное, стеклянной, прозрачной тишиной, в которой каждый далекий звук казался совсем близким, рождающимся где-то рядом. Не забылся, помнится даже сладковатый хлебный запах раздавленных недоспелых колосьев сквозь химическую едкость тротила, тошнотную трупную вонь, застилающие всё гигантское пространство Задонья.

Сто раз могли убить его в том окопе, у того оврага восемнадцатилетнего, наивно-бесстрашного мальчишку, худого и рукастого, стриженного под нулевую машинку, как вся пехота. В каждом другом бою, в Сталинграде, к которому, пятясь, отошла армия А его только ранило пулей в плечо, и то несерьезно. Сто раз могли убить потом, в сорок третьем, в сражении у Орла, на Днепре, когда форсировали, - но тоже только задело. В сорок четвертом у старой границы, в сорок пятом в Венгрии.

www.lege-artis.ru - ландшафт дизайн сада тут.