Любой памятник древности.

Как и вообще любое создание искусства, раскрывается лишь в молчаливом и интимном общении с ним.

Чтобы остаться с пирамидой наедине, надо покинуть ее людный фасад и уйти на западную сторону.

Здесь тоже палящее солнце. Кажется, что оно находится прямо на вершине пирамиды. Отвесные лучи его убийственно горячи, безжалостны. Камни пирамиды, образующие бесконечные ступени, уходящие вверх, лежат уже не так плотно, как были положены когда-то, многие, особенно в нижних рядах, сдвинуты, иные растрескались, выщерблены, расколоты, зияют щели, залитые тушью теней. Не только ветер и песчаные вихри многих веков потрудились над тем, чтобы ободрать бока пирамиды, но и люди. Но в свете и жаре солнца, расплавленно сверкающего там, где когда-то горел золотом венчающий вершину остроконечный пирамидной, само собою начинает казаться, что все эти разрушительные повреждения, все эти удары, раны нанесены пирамиде одним лишь неумолимо-безжалостным африканским солнцем, пять тысячелетий подряд льющим на пирамиду потоки адского, беспредельного зноя.

Здесь, у западной стены, на сухих, подернутых ветровой рябью песках со следами прошмыгнувших ящериц, медлительно проползших змей, наедине с Великой пирамидой, внимая ее загадочной немоте и немоте соседствующей пустыни, оборачиваясь временами, чтобы бросить взгляд на пирамиду Хефрена, еще сохранившую наверху часть своей облицовки из полированных плит розового гранита, понимаешь то, что неуловимо сквозит в твоих ощущениях с первой минуты пребывания здесь, в Гизе, понимаешь, осязаемо чувствуешь глухую, молчаливую отчужденность пирамид ото всего окружающего мира современности, что шумит у их подножий, фырчит моторами туристских автобусов и личных кадиллаков, кричит голосами гидов и украшенных цветными попонами прокатных ослов и верблюдов. Все остальное в Каире как-то слилось, спаялось в некое единство, пестрое, поражающее контрастами, противоречивое, подчас, на первый взгляд, даже невозможное, в котором одно как будто совершенно исключает другое, но все-гаки соседствуем как-то приспособилось к совместному существованию и живет одной жизнью: древние мечети с вознесенными ввысь узорчатыми минаретами, на которых лежит пыль еще от конницы сарацинов, и телевизионные башни, принимающие изображения с околоземных спутников и космических кораблей, мозаичная роспись цитадели, построенной при завоевании Египта арабами, и мигание светорекламных афиш, призывающих покупать мыльные порошки с профилем Нефергиги на упаковке, отели европейского, даже не европейского, последнего американского стиля сплошь стекло, нержавеющая сталь, бесшумные скоростные лифты, прямая телефонная связь из каждого номера со всеми городами мира, непрерывно поступающий охлажденный воздух, дорогие рестораны на крышах с видами на ночной Каир, и разместившиеся возле этих рядом с их хрустальным стеклом, сталью и цветными металлами примитивные тележки уличных торговцев жареными каштанами, с дымящими угольными жаровнями, перешедшими в наследство от дедов и прадедов, таких же уличных торговцев прошлого века.