Первую почту из райцентра привозят в десять.

Пока разберут, рассортируют содержимое мешков половина одиннадцатого. Телеграммы же поступают в любое время, по телефону. Но идти все равно надо не раньше первой почты, - вдруг ему не телеграмма, письмо?

Но вытерпеть до половины одиннадцатого Климов не смог, пришел в деревню около десяти. Чтоб не торчать на почте, завернул к магазину, в котором едущие мимо на колхозных машинах, ^од плакатом, извещавшим, что продажа водки с одиннадцати, совали продавщице Клавдь Иванне комки рублевок и просили за три шестьдесят две, одни напористо, на басах, другие заискивающе, жалостно. Не действовало пи то, ни другое, дородная Клавдь Иванна уже дважды была под увольнением за нарушение правил торговли, едва спаслась, и теперь с пьяницами была тверда как сталь, исполняла закон непреклонно, чтоб не потерять своего золотого места. Климов уже знал, чем кончатся эти дебаты с неподатливой Клавдь Иванной: половина уедет, чем свет стоит, а остальные как привязанные проторчат у магазина до положенного часа. Там, где их жду, они нужны, задержка будет объяснена всегдашними шоферскими причинами: искра пропала, баллон спустил.

Завпочтой Дуся Скворцова, во все лицо, душевно улыбнувшись Климову, как она встречала всех местных, к кому относилась с расположением, подала ему газеты, на которые он подписался: Известия и районную Заря коммунизма. Мне больше ничего? спросил Климов. Писем, телеграмм нет? Пишут! бойко ответила Дуся Скворцова.

Вторую почту из районной конторы в деревню привозили в три. А в пять почта уже закрывается.

Около пяти Климов пришел снова. Было почему-то неловко показать свое настойчивое ожидание, и Климов протянул Дусе двадцать копеек: Забыл прошлый раз конверты купить.

Дуся отсчитала ему четыре конверта, случайно оказавшихся будто специально для него: с шишкинской Корабельной рощей и призывом под картинкой: Берегите леса от пожаров!. Климов повернулся к двери и, как бы между прочим, уже от самого порога спросил: