Первый раз мы пошли на Каменку.

Но вначале отправились накопать червей.

Паустовский вытащил из-под террасы ржавую консервную банку, выплеснул набравшуюся в нее дождевую воду.

За конюшней он палкой разрыл старый навоз. Вокруг нас с сердитым жужжанием бесновались зеленые мухи, угрожающе гудели серые настырные слепни.

Зрелище мясистых, розовых, потревожено извивающихся червей, норовивших скрыться в трубчатых ходах, пронизывавших пласты навоза, было не из приятных. Червей я поддевал палочкой и бросал в банку. Потом, когда они присыпаны песком и очищены им, не слизисто скользки, а шершавы от песчаных крупинок, их уже не так противно брать рукою. Но прямо из навоза. Никогда мне не удавалось преодолеть чувство брезгливости, которое невольно является.

Паустовский же, как истинный рыболов, давно привычный ко всему, с чем сопряжено это занятие, без всякого отвращения спокойно хватал червяков пальцами, вытягивал их, как резиновых, из навозных комков, деловито высматривал сквозь очки молодых, потоньше для наших некрупных крючков.

Гудящий рой слепней двинулся за нами на Каменку. Наверное, они явились бы с нами к самой воде и испортили бы все удовольствие, но мы нарочно прошли мимо Фединого стада, и слепни переключились на коров. Вон идет Роза, враг нашей Пальмы, - сказал Паустовский.

За Каменкой, на другом боку лощины, вдоль лаптевских огородов трусила белая длинноногая собака, недружелюбно посматривая в нашу сторону. Паустовский знал клички всех деревенских псов, знал, в каких они отношениях: кто с кем друг, кто кому враг.

Пальма, серая лохматая дворняга, добровольная и бескорыстная спутница Паустовского во всех окрестных экспедициях, забежавшая далеко вперед, - будто бы не заметив Розы, без поспешности, не роняя своего достоинства, вернулась к нам и пошла рядом. Этот скрытый, замаскированный ее вольт был насквозь понятен.

Измерение шероховатости в любом пространственном положении с применением поворотной стойки.