Ну, это ничего.

Обучишься, сказал солдат ободрительно, с добром к Косте. Все у тебя иш впереди.

Юнкерсы продолжали нудно гудеть, но в опадении, и так же в отдалении постреливали по ним пушчонки и каркали зенитные пулеметы.

Затем гул придвинулся, вырос, оглушительная пальба зениток вновь зачастила вокруг сарая, и тут же все покрыл отчетливо-звонкий, тугой, совсем близкий грохот. В дверной проем из сарая стало видно, как черная туча закрыла поднимавшийся по другую сторону улицы бугор в рядах приземистых яблонь. По батареям нашим бьют, определили в сарае.

Клочья дыма ползли через улицу, над двором. Зенитки вокруг все частили, взахлеб, вперебой, отрывисто, зло, очень похоже на собачий лай. В сарае молчали. Как-то особенно ощутимыми стали его непрочность, сухость дерева и хрусткого, пересушенного сена, способного молниеносно, по-пороховому, воспламениться. Один, другой, третий солдат, а там и все остальные, кроме танкиста, Кости и тех, что лежали вблизи выхода, шурша сеном, кто как ползком, на карачках поползли, полезли из полутемной глубины к дверному проему.

В черной туче, накрывшей бугор, еще раз громыхнули бомбы, но послабее, не слитно, а уже разделенно на взрывы, зенитки полаяли и смолкли.

К сараю подбежал санитар. Давайте в машину, живо, пока затихло. Только без паники. Все ходячие? Кто не ходячий? Я! И я! Сейчас дадим носилки. Остальные живей, живей! Помогайте друг другу!

За воротами стоял запыленный, в шматках присохшей грязи грузовик с откинутым задним бортом. В нем уже сидело и полулежало с десяток раненых, свежие бинты ярко белели среди дымной мглы, наполнявшей улицу.