Выстреливает дымок.

Прокашлявшись, начинает тарахтеть мотор. Неуклюжий, грязноватый, утюгообразный катер, обвешанный старыми автопокрышками, отваливает от пирса, направляется к нам. На мачте у него треплется флажок с государственной эмблемой. Власти. Предстоит обычная, знаке мая по всем другим портам процедура: таможенный досмотр, проверка паспортов и виз.

Чувство новизны слабеет, минута открытия прошла, и все, что видно с борта корабля, тоже приобретает обычность. Как будто уже видел это, и не однажды и пальмовую, насквозь просвеченную лимонным светом зари рощу, и катамараны, дремлющие на влажном песке у подножья пальм, и этот странный город как бы один огромный дом, составленный из белых сахарных кубиков.

И только внутри, под сердцем, еще долго продолжает оставаться какое-то детское, не стихающее удивление, что название всей этой уже как бы когда-то виденной и знакомой тебе обыкновенности Занзибар.

СЕРДЦЕ, ПОЛНОЕ СВЕТА

Теперь в этих местах поселилась обыкновенность. Теперь они людны, маленькие тихие деревеньки раздвинулись, иные сомкнулись в одно бесконечно длинное село, телевизионные антенны торчат на крышах, транзисторы, силясь друг друга перекричать, орут вечерами на улицах, в кучках парней и девушек. Асфальтовые шоссе пролегли через поля, машины гудят даже ночью. До Малой Приваловки, до Никольского теперь можно домчаться из Воронежа за сорок минут.

А тогда, сразу же после войны, это была дальняя сторона. Оттого, что мужские крестьянские руки четыре года были заняты совсем другим делом, здесь так задичали луга, так разрослись камыши и кустарник, так загустел заповедный лес вдоль Усманки, такая вязкая устоялась здесь тишина, что край этот стал совсем глухим, погрузился как бы в дремоту, вернулся куда-то далеко назад, к временам почти что первобьпно-древним. Колдовством, таинственным сном казалась непроницаемая чернота бездонных, неподвижных плесов на Усманке, таким же колдовством была безжизненная ольховых рощ на топких речных берегах, и непонятно было и даже внушало какую оторопь, что ольхи эти на кочках среди гнилой истиной воды не шевеля своей свинцово-серой листвой, когда весь остальной лес вдоль Усманки шелести и трепещет под ветром.