Сколько давали три.

Гранаты Климов положил в нишу, вырезанную в-стенке своей щели. На еще три! бросил из мешка Климову в руки сержант. Патронов добавить? Давай!

Пяток увесистых пачек в промасленной бумажной обертке глухо грохнулись на край окопа.

Во вторую свою пробежку по ячейкам окопавшихся бойцов сержантик разнес водку. Наливал из бидона в кружку, каждому говорил: Хлебни. Храбрей будешь.

Климов пригубил и выплюнул. Водка была теплой, противной. Он пробовал ее впервые.

Шорох лопат затих, воцарилась тишина. Ничего не доносилось из оврага, как будто там совсем никого не стало. Невидимые во мраке, справа и слева в своих окопчиках ждали рассвета, сказанных пяти часов товарищи Климова по взводу, с которыми месяц назад соединило его на формировке. Первым справа Дронов, молчаливый сорокалетний учитель из Калинина, бывшей Твери. Вторым Желобков, электросварщик с судоверфи из Николаева, белобровый, с вмятиной и шрамом на лбу, он уже отведал фронта, осенью, под Москвой. Третьим Лихачев, еще никто, как и Климов, такой же юный парень, всего только и успевший в жизни, что окончить десять классов школы. Четвертым казах Уметалиев, колхозник из-под Уральска. Утром его убило первым, миной из шестиствольного немецкого миномета. Слева от Климова поставили Храмчука, степенного украинца, продавца сельпо, которого его сосед по строю и приятель, тоже украинец, шофер Рябошапко в минуты отдыха на привалах непременно изводил одной и той же шуткой, нарочно для окружающих, чтоб все посмеялись: А ну-ка, Храмчук, повидай, повидай людям, як ты их. Рябошапко дальше, за Храмчуком. А за ним рабочий с Грязей, из паровозного депо, Оплошкин. В бою, что начался с рассветом, ему прострелило шею. Низко несло черный вязкий дым от разрывов, мешало видеть поле, он приподнялся из окопа глянуть, где немцы, куда стрелять, и прямо под пулю. Должно быть, перебило артерию, он весь залился кровью, до пояса. Санитар поволок его в овраг. Что стало с ним дальше Климов никогда этого не узнал. Конечно, умер, с такими ранениями не выживают, уже и костей его, наверно, нет в той могиле, где его закопали, все стало прахом, землей. Помнится, он все сокрушался, говорил, не дети бы дома и страху бы не было, а вот детей жалко, все думается об них. Где-то, наверное, живут они, теперь уже пожилые люди, у них у самих давно уже дети, внуки того маленького Оплошкина, которому пришлось повоевать всего пять минут. Дальше, за Оплошкиным. Нет, теперь Климов уже не помнил по фамилиям остальных, кто составлял взвод. Лица помнил, а фамилии уже стерлись в памяти.

вызов такси