Я уже с ног валюсь.

И он с трудом подавил зевок. А я еще немного почитаю в постели, сказал Федерико. Читаю про гражданские войны в Риме: Марий против Суллы, Цезарь против Помпея. Ты полагаешь, чему-нибудь научишься? История не повторяется, друг мой.

Федерико в ответ вяло махнул рукой и пошел к двери. Вопрос остановил его: Тебе страшно?

Молина смотрел на него с нескрываемой нежностью. Он выглядел почти стариком. И поэтому Федерико не обиделся. Просто пожал в ответ плечами. А Молина все тем же дружеским тоном спросил: Страшнее, чем на фронте, Федерико? Он ответил: Не знаю, совсем другое ощущение. Какое? Трудно объяснить. Там было тяжело, здесь горько. Там я мог что-то сделать, а тут ничего не могу. А тебе страшно?

Молина вместо ответа взял его за руку, вывел из кухни. Гася за собой свет, тихо сказал: Конечно, я волнуюсь, как не волноваться. Но увидишь: ничего чрезвычайного не будет. И добавил, уже более уверенно, словно успокаивая себя самого: Разве мало того, что уже произошло?

Мадрилес закрыл дверь подъезда и, пошатываясь, вышел на улицу. Не побегу, не дождетесь вы от меня такого, не побегу! сказал он, с усилием выговаривая слова.

Он сделал несколько шагов, чудом сохраняя равновесие, потом остановился и присел на корточки около канализационного люка. Счастливого пути! Он поцеловал ключи и бросил их в люк. Все! Точка!

Он с трудом поднялся и пошел дальше. Его бросало из стороны в сторону, он то и дело останавливался и приваливался спиной к стене дома. Улица была пустынной, темной и безмолвной. Ночь казалась тихой и мягкой. И голос Мадрилеса звучал, точно речь актера в пустом театральном зале: Мамочка родная! Столько разговоров а чем кончилось!.. Ну и народ!.. Кинулись все в Аликанте. Ну и люди!

На углу он остановился, достал из кармана бутылку и приложился к горлышку. Да здравствует Республика! Республика! Он громко чмокнул губами. Да здравствует революция! Да здравствует бог знает что еще! Он икнул и добавил: Все у нас будет, все. А у меня вот руки нет и не будет. Ну и что?